Category: философия

Category was added automatically. Read all entries about "философия".

сократ

Философия языка. Культуроведение и дидактика. Том 1. Современные проблемы науки о языке

Философия языка. Культуроведение и дидактика. Том 1. Современные проблемы науки о языке

Избранные труды выдающегося филолога, языковеда и культуролога академика Юрия Владимировича Рождественского (1926-1999). В этот 1-й том вошли его работы по философии языка и культуры, по истории формирования современной системы общего знания. В последующих томах будут напечатаны основополагающие тру...

Posted by Виктор Милитарев on 29 авг 2017, 20:41

from Facebook
философы

О диалектическом материализме


29 апреля 2015 года 13:32 
О диалектическом материализме

Виктор Милитарев: позднесоветский ВУЗовско-рабфаковский диамат не имеет никакого отношения ни к марксизму, ни к философии
Текст целиком >>>

Читайте далее: http://svpressa.ru/politic/article/120419/
казел

Отец Василий произвел меня в Марки Аврелии. Или в Цицероны? Я, в общем, не знаю, кто там у нас был:)

Картинка 1 из 2

Мой заклятый друг иеромонах Василий (Мозговой) уже отфотошопил меня, воспользовавшись одним из сотни своих многочисленных аккаунтов, прозванных в народе "боголюбскими ботами". Что они там про меня пишут в связи с моим участием в учреждении ПК Альянса - я и цитировать не буду. На их фоне Тесак выглядит сущим яблочником.

Примечание. "Мозговой" - это не диагноз. Это всего лишь фамилия.
казел

Еще один образчик феноменологического сарказма. На этот раз от Саши Дугина

Феноменологическая философия и современная Россия

1.     Феноменология, философское направление, развитое Э. Гуссерлем на основании идей Франца Брентано, является осью европейской мысли ХХ века. Современный Запад во всех своих аспектах –от культурных и философских до технологических – вобрал в себя феноменологию. Мы не можем вынести ни одного весомого суждения о современном Западе, не будучи знакомыми с феноменологией. Нужен нам Запад или нет, другой вопрос. Но он присутствует у нас по факту, а если мы не можем его понять, то его присутствие становится необратимым, болезненным, оппрессивным. Хотим ли мы отбросить Запад или его принять, нам в ОБОИХ случаях надо его вначале понять. А в ХХI веке это значит с необходимостью понимать феноменологию.

2.     Если Гераклит и Платон – начало логоса, то феноменология его конец. Феноменология это еще и операционная среда философии М. Хайдеггера. Хайдеггер же чистый конец философии (Первого начала). Чтобы понять целое, надо понять границы. Границы философии, а следовательно, границы самого Запада как чисто философского логико-технического явления, это Гераклит и Гуссерль, досократики и феноменологи.

3.     Смысл феноменологии уже у Брентано состоит в выявлении интенциональности мышления (термин «интенциональность» взят у Фомы Аквинского и схоластов, но помещен в контекст метафизики Нового времени). В мышлении Брентано выделяет два уровня – первый интенциональный, в нем внимание фокусируется на предмете, который остается, тем не менее, лишь эндопсихическим представлением (Vorstellung). Воспринимая предмет, сознание его конституирует. То есть мышление (на этом уровне) не рефлективно, но конститутивно, оно конституирует то, на что направлено. Этот конструкт есть холистская цельная реальность – не отдельно «роза» и «красный цве»т, но «краснаяроза», the-rose-being-red. Этот принцип позднее ляжет в основу гештальт-психологии. У Эрнста Юнгера и Эрнста Никиша «гештальт» -- цельная фигура имеет и философско-метафизическое содержание. Мышление оперирует с сконструированным пред-ставлением (Vorstellung), на которое интенционально направлено. Это мышление не может сказать, есть ли этот предмет или нет. Оно имеет дело с ним как с интенциональным фактом. Брентано говорит о «содержании интенционального акта»; это и есть этот эндопсихический конструкт, который наивное сознание воспринимает как саму вещь. Но это не вещь, это «содержание интенционального акта». Поэтому мы можем говорить не о вещах, но феноменах, явлениях. Отсюда феноменология. Феномен бесспорен, но есть ли у него объективный коррелят в экзопсихической сфере? Вопрос открыт, и разные последователи Брентано – Алексиус Мейнонг, Адольф Райнах, Эдумунд Гуссерль, Макс Шелер и т.д. отвечали на на него по-своему.

4.     Далее, у человека есть еще один уровень, качественно отличный от интенциональности. Это область логики, способной схватить «очевидное» (Evidenz). Это «трансцендентальная инстанция», выносящая суждение (Urteil). Суждение, по Брентано, сводится только к одному: к утверждению существования или несуществования «содержания интенционального акта». Суждение выносится не о «розе» и о «красном», но о том, есть ли «краснаяроза» или «краснойрозы» нет. Суждение сопоставляет с «очевидностью» не фрагменты интеционального акта, а его целостное содержание. Это ложится в основу особой логики – логики Брентано. Брентано критикует Аристотеля за то, что он в своей логике подменяет суждениями интенциальное мышление, которое первично и формирует невидимую подоплеку суждения. Логика строится на неверифицируемых понятиях –например, на автономном существовании «красного». Но «красного» интенционально не существует. Существует «краснаякровь» или «краснаяроза» или «краснаярябина». И логика сопоставляет ее с «эвиденцией» соответствующего предмета и все. (Эта тема позднее своебразно рассмотрена Л.Витгенштейном).

5.     Гуссерль развивает эту тему. Он описывает сферу интенциональности в терминах ноэзис и ноэма. Ноэзис сам интенциальный акт, а ноэма его содержание. Ноэтическое мышление неопосредованного конституирования мира человеком и есть сфера интенциональности. На этом уровне воспринимаемое некритично берется как «реальное», «существующее», «объективное», имеющее «самостоятельное бытие». Но это иллюзия. Человек имеет дело с представлениями и только. Когда наука упускает анализ интенциональных процессов, то принимает за изучаемую реальность собственные представления, а значит, является неточной. Логика относится к сфере дианойи. И особенность логики состоит в том, что она может отрефлексировать соотношение ноэмы и вещи, существующей вне человека. Гуссерль показывает, что большинство людей живут в чистом ноэзисе, никогда не сталкиваясь с областью логоса. Он называет это «жизненным миром»,  Lebenswelt. «Жизненный мир» есть ноэтическое бытие без обращения к дианойе.

6.     Хайдеггер строит именно на этом свою философию Дазайна. Дазайн это феноменологическое присутствие сознания, онтически воспринимающего/конструирующего окружающее. Его важнейшим экзистенциалом является ин-дер-вельт-зайн – Дазайн экзистирует как бытие-в-мире. Не известно, есть ли этот мир сам по себе или он созидается самим экзистерированием Дазайна? В любом случае тот мир, с которым Дазайн имеет дело, конституируется исключительном этим эксзистированием. Более того, сама мысль об объекте рождается из онтологии, надстроенной (философски – Urteil, логос)  над его онтикой. Мир являет себя в явлении. Вне явления его нет  - в этом смысл экзистенциализма: ранее начинали философствовать с эссенции (логика, диайнойя), теперь надо с экзистенции (ноэзис). Диайнойя по Хайдеггеру – онтология, ноэзис – онтика.

7.     Что важно? Разделение этих двух сфер сознания и их четкое разграничение. Судьба Запада – в приоритетном следованиии за логосом и диайнойей. Это судьба есть онтология.  Запад (и в том числе модерн, а значит модерниазция, глобализация, вестернизция и т.д.) есть только и исключительно диайнойя, онтология. Она и есть техника. Вернее, техника есть крайнее выражение онтологии, Логоса, уртайля. По Гуссерлю, беда Запада в том, что  он забыл то, на чем стоит («жизненный мир»). Хайдеггер считает, что сама судьба Запада есть развернутый суицид онтики. И он откапывает танатофильские истоки логоса как такового уже в первом Начале. Логос есть гипостазированная и зашедшая с другого конца (со стороны абстрактного бессмертия) смерть. Запад в ХХ веке научился различать в себе два мышления. Он осмыслил себя вглубину. Он вскрыл свои собственные трагичные бездны. Запад по настоящему велик и грандиозен. В его технике – в его комфорте, машинах и сетях блистает величество смерти. И эта смерть стоит перед лицом ноэзиса, интенцианальности, жизненного мира. В этом его драма.

8.     Мы-то здесь причем? Применение феноменологии к русскому обществу показывает: жизненный мир у нас занимает все, место логоса ничтожно. Поэтому наше общество есть глупое общество. И это спасительно. Тот факт, что мы ничего не понимаем, есть признак нашей витальной основы, нашего избранничества. Логос в нас не вошел, не вселился. Мы вообще не пониаем, что такое дианойя. Мы искренне и без колебаний убеждены в реальности наших галлюцинаций. Только глупое общество моет быть счастливым. Умножающий знания, умножает печали. Не зная дифференциации онтики и онтологии, онтологического Дифференца (по Хайдегеру), мы принимаем сферу логического за сферу  ноэтического и обратно. Наше суждение случайный слепок эндопсихических представлений, следоватлеьно, мы не умеем судить, поэтому – таковы и наши суды, («как дышло» - глубокая поговорка, закон зависит от того, «как повернешь» - то есть как организуешь внимание, то есть интенциональность). Мы живем среди эндопсихических гештальтов. Это очень насыщенно жить так. Это и есть жить. Не зная фигуры «Другого», дуализм субъект/объект нам чужд, мы не знаем смерти. Это вселяет в нас глупую и интенсивную радость.

9.     Самое главное открытие России в сфере философии в ХХI веке, если вообще какое-то открытие может состоятья, это открытие для себя онтологического Дифференца. То есть реальная встреча с феноменологией.

10. Но феноменология находится в конце истории Запада. Мы же, будучи вне ее вообще, равноудалены и от Начала и от Конца. Если нам все же интересно то, что такое философия, то нам удобно зайти либо с Начала (Гераклит, Платон) либо с Конца (Гуссерль, Хайдеггер). В каком-то смысле это все равно. И там и там – единая проблематика и единая суть: это проблема Логоса. В начале Логос выпрастывается из мифа и хаоса. В конце осознает это освобождение, этот исход как тупик, рабство и смерть. И тот и тот момент захватывают дух.

11. Нам сегодня следует вынести суждение о нашем глупом обществе, то есть о русском жизненном мире. Это суждение есть также суд  - кризис, различение. Кризис – и есть по гречески то же что латинское differentiatio. Отсюда и диакрисис. Наука различения духов. Если мы рас-судим рас-судком эту глупость как нечто что следует преодоелеть, мы ответственно примем решение о модернизации и вестернизации. Но идиот на такое действие не способен. На это способен только квалифицированный и подлинный философ, который может нам доказать свое овладение дифференциацией. Пока такого носителя логоса нет, модернизация не возможна. Это будет очередная симуляция жизненным миром того, что происходит в сфере трансцендентного, то есть в области логоса. Так в цирке ученые кошки и пудели, гавкая или мяукая, «овладевают математикой». Российская политическая элита – дрессированные моржи.

12. Мы можем принять и обратное решение, что глупость это прекрасно, потому что сама жизнь чрезвычайно глупа. Мы можем сказать «жизненному миру» и радостному заблуждению «да». Но это тоже требует суда и дифферениации, практического активного диакрисиса. Иными словами, консерватизм, если он хочет быть ответственным, также должен (не менее, чем модернист) овладеть логосом, чтобы принять решения об освобождении от него. Инчае это будет простой не дрессированный морж, а не консерватор.

Двигаться вперед или назад, стоять ли на месте, быть ли собой или стать другим все это решается через философию – в ХХI веке и в наших условиях через феноменологию. Если мы сожжем себя в логосе Гераклита, нам наверняка захочется узнать, а чем же это преображение закончится? Тогда мы откроем позднего Гуссерля (вариант: раннего Хайдеггера) и все станет ясным.
http://konservatizm.org/konservatizm/theory/121210120933.xhtml

сократ

И кому оно на хрен нужно?

Я уже писал как-то, что в Николая Гартмана влюбился в десятом классе, когда купил в магазине "Наука" на Тверской книжку Татьяны Николаевны Горнштейн "Философия Николая Гартмана". Пять лет назад купил в "Науке", но уже на Вавилова, "К обоснованию онтологии". Сейчас пытаюсь прочесть часть третью "Данность реального бытия". Половина идет очень легко и, к тому же, вызывает восхищение сочетанием глубины и ясности. Вторая половина почти не читается. Это где он вместо описания пытается "рассуждать". Получается это у него всегда плохо, скучно и непонятно. Но читать другого философа в диночку, без обсуждения, это все равно что заниматься тантрическим сексом без оргазма. Девяносто процентов удовольствия теряется. А с кем в этом сраном городе можно обсуждать Николая Гартмана? Я сомневаюсь, что здесь есть еще философы, кроме меня, которые его читают. А уж желающих на эту тему поговорить, по-моему, точно нет. Чай не Бадью, блин

генерал

Философия в России - есть ли шанс?

Остаться в живых

В этом году, впервые лет этак за двадцать, внимание читающей публики было хоть немного привлечено к российской философии. Информационным поводом для этого оказались две новости.  Одна, как и положено, –  хорошая, а другая  плохая.

Хорошей новостью для философии в этом году оказались несколько проектов, объединенных именем Валерия Анашвили.

Во-первых, это новый формат журнала «Пушкин». Впервые, наверное, за те же самые двадцать лет у нас в стране появился интересный и увлекательный журнал для хорошо образованной аудитории. Причем, журнал в первую очередь философский. Я уж не говорю о том, что периодическое издание, в котором достаточно глубокие и тонкие вопросы социальной и политической философии излагаются живо и свежо, появилось впервые за всю историю российской журналистики. Впрочем, и самого жанра книжного обозрения по этим вопросам  в нашей стране до нового «Пушкина» просто не было.

Во-вторых, это «Университетская библиотека Александра Погорельского». Конечно, Александр Львович не первый меценат, дающий деньги на высокую культуру. Но, опять же впервые за все постперестроечные годы, нашелся человек, способный издавать только хорошие книги по философии, независимо от того, занимается ли он переизданием философской классики или публикацией современных авторов. Секрет этого успеха в том, что Погорельский смог окружить себя по-настоящему серьезными экспертами, при помощи которых он и формирует издательскую политику. Я имею в виду в первую очередь Валерия Анашвили, Георгия Дерлугяна и Руслана Хестанова.

В этом году  Погорельский, можно сказать, превзошел самого себя, выпустив книгу лучшего российского, если не мирового философа истории Сергея Нефедова «Война и общество». С появлением этой книги творчество Сергея Александровича, наконец, стало доступно широкому читателю.

Ну и,  в-третьих, Валерий Анашвили запустил в этом году Центр политической теории.  Конечно, сегодня еще рано давать оценку успешности этого проекта, но, судя по первым выданным ЦПТ грантам, в России появилась организация, способная оценивать деятельность философов по достоинству.

Однако, на мой взгляд, гораздо более важным для судьбы философии в России, чем все вышеизложенное, является уже упомянутая плохая новость – попытка рейдерского захвата здания Института философии.

Мы не знаем точно, какие именно влиятельные административно-политические силы стоят за желанием отобрать у российских философов здание на Волхонке, в котором они работают уже более полувека. Однако можно сказать с уверенностью, что эта рейдерская политика есть прямое продолжение ельцинско-гайдаровской политики по отношению к российской науке.

За этой проводимой с 1992 года политикой стоит коалиция разнородных мотивов, одинаково разрушительных для российской науки. Можно попытаться сформулировать идеальные типы таких мотивов.

Первый из них, который естественно назвать «ельцинским», это презрение к науке невежественного и необразованного человека, просто не понимающего, зачем наука нужна. Тупое и злобное номенклатурное быдло, каким являлся Борис Ельцин, презирает науку, поскольку считает себя сверхчеловеком, а ученых – ничтожествами.

Видоизменением этого мотива является мотив, который имеет смысл назвать «лужковским». Искренне верящий окружающим его подхалимам в том, что он является корифеем всех наук и искусств, политик лужковского типа также искренне презирает науку и ученых, как и политик ельцинского типа.

Третий мотив я бы назвал «чубайсовским». Неудачник в науке, серый, неинтересный троечник, смогший впоследствии добиться больших успехов в «русском бизнесе -  бессмысленном и беспощадном», политик чубайсовского типа не просто презирает ученых, но и искренне завидует им, вымещая свой рессентимент в действиях по разрушению науки.

Четвертый мотив я бы назвал «гайдаровским». В нем сочетаются идеологическая ненависть к российским ученым, «не понимающим истинное величие либеральной идеи», и «либерального» презрения и ненависти к неудачникам, «не способным самим зарабатывать деньги».

Эти мотивы могут по-разному комбинироваться. Например, типичная олигархическая ненависть к науке является сочетанием всех перечисленных выше мотивов. Российский олигарх точно знает про себя, что является сверхчеловеком. Иначе – откуда бы у него взялись миллиарды долларов? Он презирает ученых как неудачников и ненавидит их как носителей абсолютно непонятной ему и, на его взгляд, совершенно незаконной гордости.

Однако сколь бы разнообразны и извилисты не были бы мотивы ненависти к науке, все они, в конечном счете, сводятся к известной мудрости чикагской братвы -  «Если ты такой умный, то почему ты такой бедный?».

И мы не должны допустить захвата статусными братками здания на Волхонке, по крайней мере, для того, чтобы иметь возможность сохранить хотя бы остатки гордости.

Другой причиной бороться за Институт философии является признание важности обычаев. Если здание, которое больше полувека занимают философы, можно отдать неизвестно кому, а самих философов переселить из престижного и уютного московского центра на окраину только потому, что кто-то в Академии наук позволил себе перевести здание института с баланса академии на баланс города Москвы, то это означает нечто весьма ужасное.

Это означает, что мы не имеем никаких граждански и традиционных прав и вольностей, а нынешние, с позволения сказать, собственники обладают правом распоряжаться своим «имуществом», независимо от того, как оно попало им в руки, по своему произволу. То есть, говоря прямо, как им в башку взбредет. Или, как их левая нога захочет. А это значит, что мы, если уж не рабы, то точно крепостные этих новых господ.

И все эти аргументы в пользу необходимости защиты здания на Волхонке от высокопоставленных рейдеров остаются для меня совершенно непоколебимыми, несмотря на то, что я признаю справедливость критики Института философии и российского философского сообщества в целом, которую высказывают коллеги Чадаев, Данилов, Кралечкин и Мартынов.

Точнее сказать, я признаю справедливость критических аргументов, весьма нелицеприятно и жестко оценивающих состояние  философии в России, но категорически не признаю вывода, который делают сами авторы критического анализа. Вывода о том, что «Карфаген должен быть разрушен» и, вообще, «так ему и надо».

Да, философия в нашей стране находится в кризисном, если не сказать катастрофическом, состоянии.  Большинство лиц, называющих себя философами «согласно полученному профильному образованию, ученой степени и занимаемой должности», являются, в основной своей массе, посредственностями и невеждами. Во главе этой "философской «Единой России»" стоят номенклатурные начальники, единственным достоинством которых является умение «делать академическую карьерочку». К тому же, все эти люди поражены превратным сознанием в особо злокачественной форме и искренне уверены, что их философское дарование прямо пропорционально взятым карьерным высотам и ученым степеням.

Воспроизводство философского сообщества практически прервано, поскольку «провинциальные троечники» просто не способны заметить талантливую молодежь, поскольку у них в принципе отсутствует орган распознавания талантов. А философские начальнички, будучи, разумеется, людьми гораздо более умными, чем представители «болота», отлично различая талантливых молодых людей, стараются не дать им шансов, предпочитая окружать себя молодыми провинциальными посредственностями.

Формально противостоящее молчаливому философскому большинству, живущее на западные гранты крикливое меньшинство, никак не меняет ситуацию к лучшему, подобно тому, как Каспаров с Касьяновым не являются реальной оппозицией «Единой России». Их постоянное разыгрывание философских гамм и этюдов «по нотам Дерриды» является не большей философией, чем «человек-собака» Олега Кулика изобразительным искусством.

Сохранившиеся в сообществе профессионалы высокого класса, такие как Эрик Соловьев, Нелли Мотрошилова, Пиама Гайденко, Михаил Киссель или Ярослав Слинин, погоды не делают. Их не особенно много, они не очень молоды, и у них мало учеников. В среднем поколении столь же талантливых людей в сообществе почти нет.

Все по-настоящему новые и свежие философские имена за последние десятилетия возникают вне сообщества, и сообществом игнорируются.

Но из всего этого вовсе не следует, на мой взгляд, что катастрофическое состояние философского сообщества в России требует его ликвидации. Как сказал мне мой друг и коллега публицист Дмитрий Петров, «мы можем ненавидеть и презирать и руководство,  и большинство сотрудников Института философии. Мы можем искренне желать выгнать их всех к чертовой матери на пенсию и самим занять их место. Но, если мы дадим разрушить Институт философии, нам будет некого выгонять, и не будет мест, которые мы хотим занять сами».

Поэтому, на мой взгляд, стратегически было бы весьма разумным заключить «водяное перемирие» между «коллективным Гусейновым» и «коллективным Чадаевым». Мне кажется, что наши общие интересы требуют сохранения Института философии и философского сообщества в целом.

Наш общий враг «коллективный ельцино-лужково-гайдаро-чубайс» чрезвычайно силен и опасен. И устраивать перед его лицом внутренние разборки – это все равно, что «играть в русскую народную игру «метелицу» на палубе тонущего «Титаника». Выигравшему – обзорный круиз на спасательной шлюпке вокруг айсберга», как я уже неоднократно шутил.

Симптомами такого минимального тактического компромисса мог бы стать отказ обеих сторон от наиболее оскорбительных и разрушительных форм критики друг друга.

Со стороны «коллективного Гусейнова» это должно выражаться в прекращении воспроизводства аргументов типа «Карл Маркс экономист, а твоя тетя Клара – старший экономист». Если обитатели желтого дома и одеколон-билдинга на Ленинском проспекте не хотят увидеть в один непрекрасный день Алексея Чадаева в роли «чрезвычайного комиссара по ликвидации Академии наук», им стоит забыть о том, что «выслушивать соображения о реформе академии от лица с церковно-приходским образованием мы не собираемся», и о том, что «Рубен Грантович Апресян является выдающимся философом и доктором философских наук, а кто такой Дмитрий Кралечкин мы не знаем, и знать не желаем».

Со стороны «коллективного Чадаева» хотелось бы перестать слышать постоянное цитирование мантр на тему «так им и надо» и «вовсе не жалко». Иначе критикам нашего философского сообщества довольно быстро станет нечего реформировать и модернизировать. А на голой почве строить из ничего у них, скорее всего, не получится.

И если это минимальное взаимопонимание и сближение позиций окажется философским итогом прошедшего года, значит, у философии в России еще есть шанс.

28.12.09 13:04
http://www.russ.ru/layout/set/print//pole/Ostat-sya-v-zhivyh

поцелуй

Оксана продолжает жечь. Не могу не перепостить

Философ Константин Крылов и Гламурная Киса (*)
Константин Крылов возглавлял русскую националистическую организацию и был убежденным и крепким антисемитом.

Дело ведь обстоит таким образом: все правые организации, да и левые тем более, подконтрольны мировому сионизму и работают на раввина Шмулевича, заслуженного сиониста и члена ЗОГ. Но все лидеры организаций стыдятся этого, и затрагивать эту тему в правой среде считается неприличным. Принято всегда при любом случае выражать свой антисемитизм – это считается хорошим тоном для националиста. Крылов держался этого правила и стремился свести к минимуму свою работу на Шмулевича. В дальнейшем он надеялся совсем освободиться от него.

Кроме этого, Константин Крылов был философом-традиционалистом. И вот здесь у него была одна беда: философ Александр Дугин, который был его конкурентом. Для Крылова это была больная мозоль: он и сам боялся признаться себе, что Дугин намного превосходит его как философ. В минуты уединения он особо сильно ощущал это и гнал от себя мрачные мысли.

Главное, что Крылова бесило – это отношение Дугина к еврейскому вопросу. В отличие от прочих правых, Дугин совершенно не скрывал свое сотрудничество со Шмулевичем,а даже бравировал этим, отбросив ханжество. Он делал со Шмулевичем много интервью, высказывал свои симпатии мировому сионизму,подчеркивая, что не так страшен черт, как его малюют. И еще Дугин изучал Каббалу – главную книгу по сионистским заговорам, и называл ее хорошей, евразийской и традиционалистской книгой (сам же Крылов, случайно открыв ее как-то раз на середине, честно признался себе, что вообще ни слова не понял).

«Это как же понимать», - думал Крылов, - «для приличного человека нет большего оскорбления, чем обозвать его жидовским наймитом и сказать, что он продался, хотя все в той или иной степени этим грешны. А Гельичу хоть бы что!» Но вот какой вопрос был для Константина страшнее всего: а вдруг его непонимание – просто от недостатка знаний и ограниченности? Оттого, что он, по сравнению с Дугиным, философом не является? Вдруг Дугин прошел какую-то инициацию и знает нечто, что позволяет ему смотреть на эту вечную тему совсем по-иному? Может быть, истинный философ-традиционалист не может быть антисемитом, потому что он уже витает в таких сферах, где недопустимо пристрастное отношение к евреям? Это страшно мучило Константина, и каждое очередное интервью Дугина со Шмулевичем приводило его в озноб. В общем, «лемма Дугина-Шмулевича», как он ее называл про себя, была проклятым вопросом и прямо вертелась у Крылова на языке.

Однажды Константин Крылов гулял по виртуальным просторам и набрел на дневник какой-то Гламурной Кисы (http://krylov.livejournal.com/1404527.html). У Кисы этой, судя по всему, был вагон времени и денег, и она без стыда выставляла в ЖЖ свою красивую жизнь. Крылов стал просматривать фотки Кисы: вот она в модной юбке от Гуччи и дизайнерской блузке от Шанель ест пассированный топинамбур с одеколонным муссом, вот она в дизайнерской юбке от Диора и модной блузке от Дольче&Габбана звонит по мобильному телефону от Версаче, вот она завтракает в супер-элитарном ВИП-Макдональдсе со строгим фейс-контролем и запихивает в очаровательный ротик, накрашенный помадой от Кардена, какое-то битте-дритте из горгонзоллы с бикарбонарью а-ля улю. А вот она ужинает в супер-столовой «Элит Общепит», оформленной в гламурно-совковом стиле,  курит супердорогие сигареты "Гламур Беломор" и потягивает из бокала сухое розовое вино Боско де Курво Гранд Паскуд...

Крылов посмотрел фотки, присвистнул и решил, что его долг как философа – обязательно найти во всем этом смысл. «Этим я лишний раз докажу себе,что являюсь настоящим философом-традиционалистом», - подумал он, - «даже если, может быть, в еврейском вопросе Дугин что-то понимает больше меня».

Он зашел к Кисе в каменты и начал разговор с ней.
«Вот скажи, Киса, - начал Крылов, - в чем смысл твоей гламурной кошачьей жизни?»
«Хо-хо», - написала Киса.
«Хорошо, - продолжил Крылов, - начнём с простейшей гипотезы: раздражает демонстрация потребления».
«Мрак», - написала Киса.
«Потребление может быть демонстративным, - написал Крылов, - более того: древнейшие виды потребления и были демонстративными».
«Жуть», - написала Киса.
«С другой стороны, демонстративное потребление может быть чистым глумлением» - написал Крылов.
«Ужас», - ответила Киса.
«Это-то всё понятно. Интересно другое: твои излияния не подпадают ни под ту, ни под другую категорию» - написал Крылов.
«Кошмар. Аффтар, выпей йаду», - написала Киса.
«Следующий вариант – самолюбование. Это уже ближе», - продолжил мысль Крылов, - «Тут важно не «завидуйте», а«восхищайтесь». «Хочу любви – за то, что я такая замечательная»».
«Жжошь, чувак!» - написала Киса.
«Да, есть такая тема. Но почему именно в данном конкретном случае самолюбование так раздражает?» - написал Крылов.
«Чувак, убей себя апстену», - написала Киса.
«Вождь ест из золотой тарелки. Но демонстрацией чего была эта золотая тарелка? Силы и удачливости: «да, у меня много золота, я его награбил и защитил,значит, вступай в мою дружину», - сказал Крылов.
«Классный чувак», - написала Киса.


«Сегодня ночью я доказал лемму Дугина-Шмулевича о циркумкластерах. Пожалуй, этосамый важный математический результат со времён Гёделя. Пишу статью», -написал Крылов.
«Ого! Жесть», - отреагировала Киса через пять минут паузы.
Крылов поймал себя на том, что опять бредит о своем больном вопросе. «Надо взять себя в руки», - подумал он и несколько минут думал и собирался с мыслями.

«Вообще человек гламурного мышления есть существо, которое считает акты потребления – достижениями», - написал Крылов, ликуя, что ему наконец-то удалось выразить то, что он хотел сказать. Фраза была просто гениальна! «Все-таки я являюсь настоящим философом!» - подумал он радостно.
«Аффтар, пеши исчо», - написала Киса.

«Итог. Твоя гламурная кисость есть логическая и нравственная ошибка, основанная напредставлении актов потребления как личного достижения», - написал Крылов.
«Чувак, не учи меня жить», - написала Киса.


«А вот скажи, Киса, честно», - Крылов резко сменил тему, - «я ведь правильно понимаю, что тебя содержит олигарх-еврей?»
«Хамишь, чувак», - ответила Киса и забанила Крылова, запретив ему писать каменты в своем ЖЖ.


Крылов воспринял это как пощечину. «Какая, однако, курва гранд паскуда», - думал он, возвращаясь в свой ЖЖ.
Послеэтого случая Крылов стал особенно нервным и раздражительным. Он обижался на любую конструктивную критику его как философа. Он даже всерьез воспринимал шутки на эту тему: в ответ на них он приходил в состояние агрессии и лез в бутылку. «Я мог бы долго фармазонить о том, почему я, в натуре, считаю себя традиционалистом. Но я не люблю базара!», - стучал он по клаве, сделав пальцы веером. – «Я не шестерка какая-нибудь, я считаю себя философом, потому что у меня ксива есть и малявы, которые канают на философию! Так что хватит фуфло толкать, волки позорные, а то пасть порву и моргалы выколю!» (http://krylov.livejournal.com/1625651.html?thread=48572723#t48572723)
Прошло некоторое время, и как-то раз Крылов сидел у себя в ЖЖ и занимался своим любимым делом: сочинял веселые анекдоты про евреев в стихах. Втот вечер у него вышло вот что

«И сказал еврей ежу:
Я сейчас тебя рожу!»

Обрадованная публика тут же слетелась на свою любимую тему и начала выдумывать продолжение этой истории, одно смешнее и страшнее другого. (http://krylov.livejournal.com/1638212.html#t49105988)

«.И сказал еврею ёж:
“Изя, шутишь или врёшь?”»

«Возражает еж еврею:
”Подожди, пока созрею”!»

«Но ответилЪ еж еврею
-"Врешь, пейсатый, не сумеешь!"
»


«Но сказал еврею ёж:
"Врёшь, пархатый! Не возьмёшь!"»

«Чтобы вышло поскорей,
ты сперва себя побрей!»

«И спросил еврея ёжик:
-я евреем буду тоже?
»


В общем, подобные нетленки так и сыпались как из рога изобилия. Но вот Крылов открыл ЖЖ и не поверил своим глазам: в каментах отметилась знакомая Гламурная Киса! И вот что она написала:

«Анекдот тупой смешней,
Если в нем герой – еврей.
Да и рифма, несомненно,
Глупость делает умней».

(http://krylov.livejournal.com/1638212.html?thread=61053764#t61053764)

Константин Крылов в один миг очутился падсталом. Вылезая из-под стола, он чистосердечно признался себе, что ничего не смыслит ни в гламуре, ни в его кисах. «Да, надо бы закрыть тему», - сказал он.

(*) Данный текст является стебным текстом, и просьба его всерьез не воспринимать.

http://povischuk.livejournal.com/3940.html?nc=3&style=mine
генерал

Интервью с Мишей Бойко в НГ-Экслибрис



Михаил Бойко

Скрытый пафос философии

Виктор Милитарев: "Основная задача морального прогресса – понять, что делать с властолюбцами"


Виктор Юрьевич Милитарев – философ, публицист, политолог. Родился в 1955 году в Москве. Окончил Московский экономико-статистический институт (1977). Вице-президент Института национальной стратегии (с 2004 года). Автор книги "Русская колонна" (2008).

Цикл лекций по феноменологии, прочитанный Виктором Милитаревым на заседаниях «Философского клуба на Петровке», наверное, никого из слушателей не оставил равнодушным. Действительно, редко встретишь такого экспрессивного философа и находчивого полемиста...

– Виктор Юрьевич, начнем с закономерного вопроса. Кто из философов оказал на вас наибольшее влияние?

– В юности я зачитывался Николаем Лосским и Семеном Франком, но гораздо больше на меня повлияли менее известные философы, прежде всего Сергей Аскольдов (Алексеев) с его «Мыслью и действительностью». А также русские философы природы – Николай Страхов со своими натурфилософскими сочинениями, Владимир Порфирьевич Карпов с книгами «Основы органического понимания природы» и «Натурфилософия Аристотеля». Из более поздних – биолог-натуралист Борис Сергеевич Кузин, сегодня больше известный как поэт и мемуарист. А также мой покойный учитель и друг Сергей Викторович Мейен. Он был не только великим палеонтологом, но и философом природы высочайшего класса. Наши отношения с Мейеном были слегка подпорчены тем, что я без ума влюбился в его дочку, с которой мы год дружили, а потом она меня послала. Мейен был очень теплым и любящим отцом, после этого события мы стали реже встречаться, но наша дружба сохранилась, если не до смерти, то до его предсмертной болезни.

Другое направление влияния – это феноменология Гуссерля. Я не могу назвать себя ортодоксальным феноменологом, хотя такие базовые ходы Гуссерля, как интенция и горизонт, мне чрезвычайно близки, и я ими постоянно пользуюсь. Но к феноменологической редукции и трансцендентализму я не могу относиться серьезно. Не то чтобы я их отрицал, но мне претит немецкая профессорская серьезность Гуссерля, это его профессорское воздевание руки с указательным пальцем вверх. Я Обломов, а не Штольц, и мне свойственен естественный взгляд на мир. Феноменология, понятая как продолжение традиции философии здравого смысла, является, на мой взгляд, единственно здоровой философией, после которой ничего интересного в мировой философии не появилось.

– А третий позитивизм, экзистенциализм, структурализм и так далее?

– Логический позитивизм и аналитическая философия привлекают людей, которые обожают длинные противоестественные левополушарные псевдодоказательства, создающие иллюзию научности. Что касается экзистенциализма и неотомизма, то это филиалы феноменологии. Все хорошее, что в них есть, – восходит к реалистической или трансцендентальной феноменологии, поскольку Аристотеля можно считать первым феноменологом и первым философом здравого смысла. Все, что я тридцать лет читаю по структурализму, – это либо пересказы семиотической классики столетней давности, либо вранье и эссеистика. То, что постструктурализм стал самой котируемой философией в мире, – это примерно такое же явление, как возникновение финансовых пузырей вместо производственного рынка. Финансовый пузырь скоро лопнет. То же самое ждет и постструктурализм с постмодернизмом.

Я считаю, что та традиция, которая идет от Аристотеля, схоластики, кембриджского платонизма и берклианства, шотландской философии, Христиана Вольфа, французской философии здравого смысла, продолжается в немецкой феноменологии и критической онтологии, в русской религиозной феноменологии (потому что Франк, Лосский и Аскольдов – это, безусловно, реалистические феноменологи) и в американском неореализме (это также версия реалистической феноменологии). Джорджа Сантаяну, Николая Гартмана и Семена Франка легко переводить на язык друг друга, просто меняя названия одних категорий и понятий на другие. По сути, это консенсус, который образовался к середине XX века. Мне кажется, его необходимо систематизировать, слегка дополнить и можно вводить в школьный курс истории философии. Новое, что, на мой взгляд, необходимо добавить, – это философия природы, которую в Германии развивали знаменитые биологи Неф и Тролль, а также ученица Гуссерля Хедвига Конрад-Мартиус, а в России – Страхов, Карпов, Кузин, Мейен, в меньшей мере Любищев, который был более рационалистичен. Если феноменология работает с горизонтом жизненного мира, то Карпов, Неф, Тролль, Кузин работали с теми единицами, с теми организованностями, которые мы вынуждены выделять в жизненном мире, когда вглядываемся в него. Это – естественные единицы, типы естественных единиц и планы строения.

Мне кажется, таким образом дополненная феноменология – это наиболее глубокая философия, и к ней близко приходит неохомскианство, американская философия врожденного языка. Это не очень богатая философия, но нам ведь не очень много и дано. Мы обнаруживаем себя заброшенными в этот мир, находящимися в этой тюрьме, клетке (я говорю о «монаде в горизонте»). Религиозная философия утверждает, что из этой тюрьмы можно выбраться, однако это уже вопрос веры. За пределами религиозного прорыва мы имеем только тот жизненный мир, который нам дан, и коммуникацию с другими людьми через деятельность и язык. Итак, есть мир обстоятельств, мир языка и деятельности (которые так или иначе переплетаются друг с другом) и странный мир идей (не в смысле эйдосов, а в американском смысле этого слова – время от времени что-то ударяет нам в головы и мы начинаем что-то придумывать, что-то реализовывать, осмысливать). Сверх этого ничего у нас больше нет. И стоило бы, осознавая неполноту нашего знания, смиренно систематизировать то, что у нас есть.

– Почему, будучи известным аналитиком и публицистом, вы только недавно выпустили свою первую книгу? Да и та посвящена главным образом философии общества и философии политики...

– Во-первых, я не графоман, а человек устной культуры. Во-вторых, философское сообщество очень не любит чужаков. Я в свое время не поступил на философский факультет, потому что, будучи человеком верующим и антисоветским, очень не хотел писать предисловия про дорогого Леонида Ильича Брежнева и мне было противно выпрашивать рекомендацию из райкома комсомола. Я скромно отучился в экономико-статистическом институте.

Сегодня мне неприятно видеть, что люди, которые тогда защищали диссертации чуть ли не по научному коммунизму, до сих пор считают себя профи, а тех, кто не учился на их факультетах, считают непрофессионалами, бездарями и дилетантами. Среди тех, кто окончил философский факультет, конечно, много талантливых людей. За последние пятнадцать лет там появились достойные преподаватели. Тот же Виктор Молчанов чудесно преподает феноменологию. Но качество образования приличное, не более того. Иное дело Питер, где собралось гнездо блестящих философов, в первую очередь Ярослав Слинин, которого я считаю живым классиком, и Михаил Киссель.

– А вы пробовали пристроиться если не в Институт философии, то в Институт истории естествознания и техники?

– Пробавал, но как я ни старался в советское время, меня не брали. За глаза говорили: а он неуправляемый. Помню, как я пришел в 1987 году к покойному Игорю Викторовичу Блаубергу, одному из создателей системного подхода, кажется, в Институт системных исследований. Я ему очень понравился. Он хотел меня брать, но для формальности предложил прочесть доклад. Я прочел доклад по своей статье 1983 года, посвященной теории классификации. После этого он раздумал меня брать. Как объяснил мне Эрик Наппельбаум: «Ты что, с ума сошел? Из твоего доклада видно, что ты самобытный философ. На фиг ты ему такой нужен! Ему мальчики нужны, которые будут бегать за бумажками, сообразительные, но не более того». В аспиранты предпочитали брать мальчиков с манерами Молчалина или гопника из Урюпинска, чтобы не подсидели.

Я и в политологию пошел по нескольким мотивам, один из которых заключается в том, что с тех пор, как я стал именовать себя политологом, коллеги-философы перестали на меня коситься с ненавистью и говорить: а кто это такой? Сергей Мейен, Юлий Шрейдер, Юрий Бородай и Эвальд Ильенков ко мне иначе относились, но они не задавали тон. Они, может быть, были великими, но их никто не слушал. Особенно поразительно, как мы общались с Ильенковым, с которым мы были людьми противоположных взглядов.

Но, занимаясь политологией, я не мог не заняться сущностью политики. Я с детства заметил, что люди неодинаковы, что одни люди умеют приказывать и заставлять других выполнять свою волю, а большинство других людей не могут ничего им противопоставить и всегда соглашаются. Себя я не относил ни к тем, ни к другим и считал, что таких людей, как я, очень мало.

Впоследствии мне помог прочитанный в школьные годы роман Стругацких «Обитаемый остров», где были описаны люди, невосприимчивые к излучению в одном смысле и в обоих смыслах. Я отождествил себя с инопланетянином Максимом, который не поддается излучению – ни одному, ни другому. А окружающих меня людей разделил на элиту (включающую и власть, и оппозицию) и на обычных людей, с которыми элита может все что угодно делать.

Типичный пример, хам оскорбляет женщину, ты вступаешься за эту женщину, а она оборачивается к тебе и защищает хама. Я не знаю, является ли это нашей сегодняшней национальной спецификой (при советской власти все это проявлялось гораздо слабей) или общечеловеческой. Но в нашей стране большинство людей – добрые и простодушные, очень подверженные влиянию, не умеющие договориться между собой и собачащиеся по мелочам. А меньшинство – это люди, подверженные какой-нибудь страсти. В общем, это те «страсти», которые описаны в христианской или буддийской аскетике: властолюбие, честолюбие, тщеславие, корыстолюбие и блудолюбие. Эти люди не знают, почему они рвутся к этим страстям, но они подчиняют себе любого простого человека. Это две категории людей, я их называю «лохи» и «ломщики».

Есть небольшое количество людей, которые не подвержены ни тому, ни другому типу одержимости, которые не простодушны, но и не склонны к такого рода страстям. Я их называю «философами». В этом смысле христианская и буддийская аскетика, на мой взгляд, ошибаются, считая, что страсти являются общечеловеческими. Достоевский в «Легенде о Великом инквизиторе» предложил более реалистическую антропологию. Есть меньшинство, одержимое превращением в начальников и богачей. И есть большинство простодушных, тоже не безгрешных, но не одержимых этими страстями. Зря современные православные священники выискивают гордыню у каждого из исповедующихся. Пусть они ее у губернаторов, депутатов и олигархов выискивают.

Такой же идеологический конфликт у меня с моральной философией. Она постоянно предлагает общечеловеческие моральные идеалы. На мой взгляд, идеал справедливости естественным образом разделяют большинство людей. Но не все. Его разделяют все простодушные и философы, а ломщики не разделяют – у них социал-дарвинистские взгляды. Лохи не всегда распознают справедливость как свой идеал, ибо часто находятся под хищническим влиянием. Но в целом, если лоха посадить перед своей собственной душой или перед философом, который будет с ним сократически разговаривать, то он дойдет до идеала справедливости. Поэтому я считаю, что моральная философия подобна кантовским суждениям вкуса: они недоказуемы, хотя и очевидны. Они субъективны в том смысле, что у людей разные вкусы и они по-разному оценивают окружающие предметы. По моему мнению, моральные суждения являются почти всеобщими или, как сказал бы математик, они являются всеобщими минус множество меры ноль, это множество – начальство. И это меньшинство способно свой нигилизм и социал-дарвинизм навязывать всем другим людям.

Трагедия человечества – это неспособность большинства противостоять властолюбцам. Я думаю, что это и есть первородный грех, о котором говорит христианство, – зараженность части людей властолюбием и неспособность остальных противостоять им. И в этом отношении Маркс недостаточно радикален в своей философии, потому что он считает, что достаточно устранить эксплуатацию – и возникнет общество справедливости. Ничего подобного! При самом здоровом социализме, если бы он был реализован по лекалам Маркса, властолюбцы опять стали бы ставить простодушных в коленно-локтевую позицию. И будут это делать, пока их не убьют, либо не перевоспитают, либо не поставят в угол и не сделают руконеподаваемыми. Я считаю, что основная задача человеческого морального прогресса – понять, что делать с властолюбцами.

– У вас есть какой-то рецепт?

– Пока нет. Я думаю о той необыкновенно заразительной силе, которой обладало богословие революции XIII–XV веков (ведь оно же возникло не в XX веке). В сущности, Джон Уиклиф и Джон Болл были ортодоксальные католики, которые при этом проповедовали богословие революции, суть которого в вопросе: «Когда Адам пахал, а Ева пряла, где были бароны и епископы?» Они имели огромный успех, и только чума не дала победить их социальному католицизму. Я думаю, что сегодня нужно просвещение, нужна проповедь справедливости, философия, описывающая границы неравенства и равенства, справедливости и несправедливости, анализирующая человеческую природу и моральные идеалы, природу естественных человеческих сообществ, таких как семья, содружество, нация. Только если здоровые моральные идеалы заразят некоторые естественные человеческие сообщества, это сможет породить силу солидарности, которая, в свою очередь, пробудит то, что Кропоткин называл «построительная сила народа». И тогда либо низы научатся выдвигать лидеров, способных бороться с ломщиками, либо в элите произойдет раскол и какие-то из ломщиков покаются и перейдут на сторону народа. И то, и другое я считаю чудом, никаких путей к этому не вижу. Но, как человек религиозный, я не могу считать себя пессимистом и верю, что это может произойти.

материалы: НГ-ExLibris© 1999-2007
Опубликовано в НГ-ExLibris от 20.11.2008
Оригинал: http://exlibris.ng.ru/person/2008-11-20/2_militarev.html

поцелуй

Круглый стол "Философия и кризис"

ru_philosophy:
Современная ситуация в сфере институционализации отечественного философского сообщества может быть охарактеризована, как:

- разобщённость, малоинтенсивная коммуникация между отдельными представителями сообщества;
- умножение числа авторских концепций, нередко акцентирующих свою индивидуальность в ущерб готовности к диалогу и интеллектуальному сотрудничеству;
- фактическое отсутствие продуктивного междисциплинарного взаимодействия между философским сообществом и иными знаниевыми и организационными сообществами.

К настоящему времени ситуация в столичном философском сообществе крайне осложнена тем, что фактически прекратили своё существование сколько-нибудь значимые площадки для собраний философского сообществаCollapse )
http://community.livejournal.com/ru_philosophy/767953.html

roganov_serge:
Вчера принимал участие в первом заседании круглого стола «Философия и кризис». Выступили с основными докладами А. Нилогов и С.Шилов. Ну, а Ф. Гиренок, В. Милитарев обильно комментировали. Ну и я свои пять копеек не забывал вставлять.
http://roganov-serge.livejournal.com/126737.html

andrey_bychkov:
В отличие от пафосной болтовни либо постмодернистских кривляний нашей писательской братии, на данной площадке все было гораздо четче и строже. Структура вечера была выстроена из реперных интеллектуальных высказываний на тему, а вариации развивались в дискуссии, спектр которой простирался от жесткой «ультрафиолетовой» области («знак все же встретился с вещью, то есть с референтом в терроризме, тогда как французские левые говорили, что знак всегда будет отсылать к знаку и никогда не встретится с означаемым… То есть терроризм как единственная реальная альтернатива спекулятивному миру капитала?» - Федор Гиренок) до мягкой «инфракрасной» («бескризисное развитие возможно, если повернуть течение времени из будущего в прошлое» - Сергей Шилов)...
Не скрою, однако, от общественности, что меня как принципиального «антиантианти…» неожиданно разозлил весьма уважаемый мной Виктор Милитарев с его превозношением Гартмана и огульным отрицанием моих любимых Делеза, Бодрийяра и Фуко. Артистичное выступление Виктора часто прерывалось словами «как бы это сказать при дамах». Поэтому здесь (за его спиной) я позволю себе в его адрес «злобную» реплику: «Да эти ваши ебаные гартмановские нейтральные категории, Виктор, просто ну полная хуйня против нашей бодрийяровской симуляции!» Основываясь на своем скромном опыте работы психотерапевтом, я знаю и на себе и на своих пациентах о действенности подобных лексически ненормативных интервенций для расширения сознания, преодоления разрыва между знаком и означаемым и, соответственно, просветляющего выхода из тупика. Увы, на самом заседании я говорил лексически правильно и нормативно и потому, может быть, был не совсем адекватно понят.
Жаль, блядь, однако, что несмотря на высокий интеллектуальный градус обсуждений нам все же не удалось растопить оную пиздецовую проблему. Но, как говорил Хайдеггер, «ответ по существу черпает свою подъемную силу из неотступности вопрошания".
http://andrey-bychkov.livejournal.com/56924.html

27.57 КБ
род

Учрежден Русский Историографический Клуб



17 апреля, в четверг, в Сетевой Ставке в Тихом Центре (тм) прошло Учредительное собрание Русского Историографического Клуба.

Собрался весь цвет школы Аполлона Григорьевича Кузьмина - semargl_birdЕлена Галкина, Александр Самоваров, Александр Ефремов, Сергей Сергеев, Михаил Чернавский.

К сожалению, в последний момент не смог придти butakowЯрослав Бутаков. Слава, в следующий раз мы все тебя будем ждать с нетерпением!

И, в запарке, забыли пригласить a_eliseevАлександра Елисеева. А ведь я напоминал! Саша, прости ради Бога, в следующий раз обязательно позовем!

Ужасно жалко, что так и не дошли, кто по плохому самочувствию, кто по замоту, приглашенные протоиерей Борис Даниленко, Валерий Соловей и Андрей Фурсов. Все они обещали придти на следующие заседания. Ждем-с!

Присутствовали также: vslpВасилий Жарков (Доктор Герье) и часть актива клуба "Товарищ" - militarevВаш покорный слуга, olegnemenОлег Неменский, shlichterТатьяна Шлихтер, blue_olushaСтанислав Стремидловский и sophiologДмитрий Ульянов.

krematologПервый Мелированный Депутат собирался придти, но так и не пришел, задержавшись на заседании окружкома КПРФ, где его чуть не женили на  Марусе :)))

Больше я никого из "Товарища" на этот раз не позвал, опасаясь того, что квартира-то не резиновая. Так что, ребята, простите!

Лена привела с собой двух своих очаровательных студенток. Юлю и Лиду. Еще один студент, Максим, приехал к нам аж из Питера. Большое спасибо Еве Любинской за помощь в организации семинара.

Тема круглого стола была "Как добиться массового успеха русской истории". Разговаривали 3-4 часа. Было высказано очень много интересных мыслей, как историографического, так и маркетингового характера. С расшифровкой попробуем поторопиться. На этот раз, я думаю, стоит попытаться опубликовать материалы круглого стола в каком-нибудь близком по духу патриотическом издании. Первым приходит в голову газета "Завтра". Но, в любом случае, обязуюсь, с Божией помощью, выложить на "Товарищ".

ЗЫ. Должен сказать, что добрый национал-патриотический обычай обсуждать философские вопросы под водочку, мне лично понравился. Хорошо пошла. Я, естественно, имею в виду философию истории. А не то, что вы подумали :)

ЗЗЫ. Фуршет, разумеется, был великопостным :)

Collapse )